TOT ЕЩЕ друзья

Playboy, июль, 2009

Запись опубликована съедин.kz. ничего лишнего. авторский блог андрея съедина. Пожалуйста, оставляйте комментарии там.

Удивительно как за несколько лет русский Playboy уронил марку настолько, что издатели вынуждены скоропалительно менять главредов. Так после Максима Маслакова (при котором журнал был довольно крут) в Playboy поработал украинец Влад Фисун (в прошлом диджей), потом задрот Владимир Ляпоров, которого вновь сменил Фисун.

В июльском номере улучшений пока не видно — цитировать, рекомендовать и хвалить в номере нечего. Разве что отрывок из нового романа Бена Элтона «Слепая вера» — он настолько крут, что его не жалко дать целиком. Читайте:

Траффорд вышел из квартиры и начал долгий спуск по замусоренным, кишащими крысами лестницам.

На улице он направился в сторону метро, аккуратно выбирая дорогу среди целлофановых оберток, грязных розовых ленточек, гниющих букетиков, маленьких фотографий, листков бумаги и позолоченных открыток с надписями: Призван Господом, Еще одна звездочка в небесах. Новое сердечко в раю. Столько умерших детей! Миллионы и миллионы. На улице не было ни клочка асфальта без своей трогательной памятки. Детская смертность была раскаленным клеймом, жгущим душу нации, мукой, которую люди должны были терпеть, расплачиваясь за грехи своих безбожных предков, Гибель поджидала каждого ребенка: эпидемии, прокатывающиеся по стране, не щадили
ни бедняков, ни богачей.

Недавно Чантория родила их первенца — наступило время радости, омраченное, однако же, зловещими предчувствиями.

Подобно всем новоиспеченным родителям, они с Траффордом вот уже несколько недель трепетали, боясь услышать угрожающий кашель, выискивали на тельце малютки сыпь и то и дело проверяли ее реакцию на звук и свет.

Но теперь Траффорду пришла пора вернуться на работу: сегодня у него был физиприс. Физиприсами (это слово было сокращением от «физического присутствия») называли дни, когда каждому человеку в соответствии с его индивидуальным трудовым графиком следовало находиться на своем реальном рабочем месте в противоположность виртуальному аналогу последнего, который он мог посещать, не вставая с постели. Двадцать солнцестояний тому назад, когда Траффорд только приступил к трудовой деятельности, от него вообще не требовали физического присутствия на рабочем месте. По-настоящему на работу ходили немногие, разве что официанты да стриптизерши. В ту пору преимущества виртуального существования казались неоспоримыми. Держать людей подальше друг от друга было полезно как минимум из санитарных соображений, и мало кто сомневался в том, что когда-нибудь на домашний режим перейдут абсолютно все. Однако затем в стране наметились нездоровые тенденции, вызвавшие тревогу и у Храма, и у правительства и заставившие их признать необходимость Личного Общения. Соцработники и духовные наставники обнаружили, что люди, привыкшие иметь дело лишь с виртуальными индивидуумами, теряются, очутившись в реальном мире. Не умея нормально вести себя в обычном человеческом окружении, они становятся неловкими, косноязычными и время от времени совершают попытки перестрелять как можно больше народу, прежде чем обратить свое оружие на себя самих . Стало ясно и то, что у человека, сидящего перед компьютерным экраном в крошечной квартирке, заваленной коробками из-под пиццы, практически нет шансов найти себе полового партнера.

Из-за этого в Храме разгорелись дебаты. При том что каждый второй ребенок умирал в младенчестве, первейшей духовной обязанностью паствы было производить на свет как можно больше детей, но делать это без участия половых партнеров не представлялось возможным. В результате Верховный Совет Храма постановил, что правительство должно позволить людям общаться более регулярно, и физиприсы стали обязательными. Таким образом, подлинную причину того, что в это вонючее, обжигающе знойное утро месяца сагиттария Траффорд был вынужден пробираться через завалы эмоционально заряженных отходов хронически травмированного общества, следовало искать в необходимости производить на свет детей и препятствовать их превращению в сумасшедших массовых убийц. С усталым покорством Траффорд присоединился к толпе желающих попасть на станцию.

Траффорд ненавидел давку. От своей матери он слышал истории (возможно, слышанные ею от своей матери) о тех временах, когда люди могли уединяться, когда даже в больших городах имелись зеленые уголки, где человек мог посидеть, не ощущая запаха пота, источаемого полудюжиной других человеческих тел. Но все это было в греховную Допотопную эру раньше, чем разгневанная любовь обрушила на страну свое возмездие, заставив ее съежиться вдвое, так что людям пришлось довольствоваться половиной пространства, на котором они разгуливали прежде. Траффорд потихоньку перемещался вместе с толпой.

Измученный ночью, проведенной в крошечной комнатке с еще более измученной женой и плачущим ребенком, он не чувствовал себя счастливым. Оy вообще почти ничего не чувствовал. Вдруг его окликнули по имени.

— Траффорд! Траффорд Сьюэлл! Идите, поделитесь со мной своими заботами!

Траффорд хорошо знал этот голос. А еще он хорошо знал, что должен будет пойти и поделиться. Должен будет оставить свое место в толпе, хотя станция была уже совсем близко — еще раз-другой откроют двери, и он внутри, — и пойти туда, куда его зовут. Конечно, тогда он опоздает
на работу, но это не приведет к тому, что ему порекомендуют пересмотреть свое личное расписание и выходить из дому пораньше. Ни один начальник не осудит подчиненного, который задержался, вняв призыву своего исповедника подойти и раскрыть перед ним душу. Траффорд повернулся и двинулся против течения.

А течение было сильное. Много было не только самих людей, но и каждого человека в отдельности. обилие плоти, и чуть ли не вся она на виду. Почти обнаженная потеющая плоть. Необъятные женщины в крохотных топиках и узеньких трусиках — костюм, мало чем отличающийся от бикини.

У некоторых была оголена даже грудь, и их большие, оттянутые младенцами соски грозно указывали на Траффорда, пока он проталкивался назад, мимо розовых и коричневых знаков, напоминающих ему, что он движется не в том направлении. Мужчины в коротких шортах и кроссовках, в майках или голые по пояс. Как правило, на всеобщее обозрение выставлялись самые толстые животы — животы, похожие на мощные тараны, гордость своих хозяев, укомплектованные сверху отвислыми, дряблыми, волосатыми мужскими грудями. Пытаясь отыскать лазейку в едва ли не сплошной стене этой прущей на него плоти, Траффорд поднял руки над головой. Он сделал это потому, что боялся ненароком дотронуться до чьей-нибудь груди или, еще того хуже, невольно попасть рукой в чей-нибудь пах. Одно легкое касание такого рода могло стать источником серьезных неприятностей. «Ты чего меня лапаешь? — тут же закричали бы на него. — Ты не уважаешь мои сиськи?»

Траффорду всегда казалось, что чем крупнее женщина и чем меньше на ней одежды, тем больше вероятность услышать от нее громкое обвинение в том, что к ее грудям отнеслись с недостаточным почтением .

Но в такой толчее и при таком количестве гигантских грудей избежать подобного инцидента было очень и очень трудно. Похожие на пляжные надувные мячи, вываливающиеся из крохотных треугольничков блестящей ткани, эти груди с огромными бурыми полукружьями
лезущих наружу сосков маячили в нескольких дюймах от его лица. И неизбежное случилось.
-Извращенец! — завопил кто -то. — Станция у тебя за спиной, козел!

Траффорд даже не попытался найти взглядом обладательницу голоса. Он знал, что взывать к здравому смыслу обозленной горожанки бесполезно, а потому мигом повернулся на девяносто градусов и стал проталкиваться вбок. Следовало убраться от враждебного голоса подальше: от «извращенца» был один шаг до «педофила», а стоило этому слову прозвучать среди раздраженных, взвинченных людей, как угроза избиения становилась вполне реальной. Удивительно, что в такой плотной массе народа, где трудно было даже почесать нос, мгновенно находилось место для того, чтобы запинать человека насмерть.

— Прошу прощения. Извините, — бормотал Траффорд, держа руки вверху и прижав подбородок к груди, не трогая ничьих сисек, ни с кем не встречаясь взглядом. — Меня позвал мой духовник, я должен к нему пройти. Сердитый голос позади затих, и вдруг совершенно внезапно, будто прорвавшись сквозь густые лесные заросли, Траффорд вынырнул из сплошной массы тел и чуть не угодил в объятия духовного пастыря своего района отца Бейли .
— Эй-эй-эй! — засмеялся Бейли, веселый и добродушный, как всегда. — Полегче, дружище! Как сказал один мудрый человек, тише едешь — дальше будешь!
— Вы звали меня, отец. Что-нибудь стряслось? — спросил Траффорд, стараясь напустить на себя такую же жизнерадостность, какую привычно излучал его исповедник.
— Стряслось? Именно что стряслось, Траффорд! — воскликнул Бейли, стиснув его в безжалостных медвежьих объятиях. — Примите мои поздравления, брат! Самые горячие, самые сердечные поздравления! Я так понимаю, что Господь, владыка жизни, благословил вас и вашу милую
экстрагиперсексуальную женушку чудесной крошечной девчушечкой. Я прав?

Отец Бейли не выпускал Траффорда из своих могучих объятий. Конечно, духовник не ходил обнаженным. Он был одет вполне прилично, как и подобало человеку, занимающему столь высокое положение в обществе, — в обтягивающие белоснежные атласныe шорты. белоснежные гольфы и белоснежную водолазку из лайкры. На водолазке красовался сверкающий золотой крест, усыпанный перемигивающимися огоньками.
Над крестом перекинулась радуга, тоже с иллюминацией, а внутри радуги мерцала голограмма — летящая голубка. Голову исповедника венчала высокая митра, отделанная блестками и бижутерией.

— Вы правы, -промямлил Траффорд в грудь исповеднику, стараясь не вдыхать слишком глубоко, — у нас родился ребенок.
— Надеюсь, все хорошо? Как Чантория — в форме? Горда собой? Держится молодцом? Работает над восстановлением фигуры?
— Да-да, конечно.
— Тогда я скажу: вперед, девочка! Возблагодарим Господа. Слава Любви!
— Слава Любви, — покорно откликнулся Траффорд.
— Дочурка в порядке?
— Да, все отлично. Спасибо, отец, — ответил Траффорд. — Она у нас супер.
— А как же еще! Создана по образу и подобию своей замечательной сексуальной мамочки и, соответственно, по образу и подобию нашего Творца. А есть ли у нашей супермалютки имя?
— Ну, мы думали, может быть... Кейтлин?

Исповедник нахмурился. Обычные, традиционные имена были уже не в моде. Само прошлое было не в моде. Все знали, что именно в прошлом человечество совершило свои главные ошибки. Прошлое было царством всеобщего невежества, ереси и темной колдовсокй магии. Именно в прошлом людям внушали, что обезьяны — их ближайшие родичи, а христианские священники утверждали, что Бог вовсе не реальная личность , а просто-напросто метафорический образ добра.

— Мы еще не решили окончательно, -поспешно сказал Траффорд: мужество изменило ему. — Чантория предлагает назвать ее Мармеладкой.
— Вы должны послушаться своей жены, — заявил отец Бейли.
— На ее выносливых женских плечах сидит умная головка. И очень хорошенькая вдобавок. А какие у нее роскошные сиськи для натуралов! Ей есть чем гордиться.
— Спасибо, отец Бейли. Я передам ей ваши слова.
Исповедник улыбнулся, но его недовольство еще не испарилось.
— Я заглянул на вашу персональную страничку, Траффорд, — сурово сказал он. — А еще я проверил вашу ячейку на сайте нашего района.

Траффорд опустил глаза, понимая, что последует дальше. Для того чтобы выдернуть его из толпы, у исповедника Бейли не могло быть иной причины.

— Я даже поискал на глобальных видеоресурсах, однако ... — с каждым слогом голос отца Бейли становился все суше, — однако так и не нашел вашего родильного ролика.

Траффорд не поднимал головы. Он собирался вывесить ролик, о котором шла речь, уже сегодня вечером. И надо же было именно сейчас нарваться на Бейли! Он застыл, не сводя взгляда с раскисшей памятной карточки, лежащей у него под ногами.

Фанта: ушла на небеса, но осталась в наших сердцах.

Священник улыбнулся, но это была жесткая, безрадостная улыбка.
— Вы не были настолько тронуты и взволнованны, чтобы поделиться с товарищами этим чудесным и самым исключительным на свете событием, этим не имеющим себе равных Божьим подарком, после которого вы уже никогда не станете прежним? Вы не захотели прокричать о нем всему миру?
- Я прокричал, — слабо возразил Траффорд. — Я сообщил о нем в своем блоге. я описал, как чудесно...
— Вы описали его! — Священнику уже не скрывал своего гнева. — Господь благословил нас цифровой электронной аппаратурой, с помощью которой мы можем в точности запечатлевать его творение, чтобы потом наслаждаться им в мельчайших драгоценных деталях, но вы, вы в своей непомерной гордыне считаете, что ваше описание, плод вашего убогого, жалкого, бессильного воображения лучше подходит для этой благородной цели! Так почему вы не выложили в сети свой родильный ролик, Траффорд?

Траффорд знал ответ, но у него никогда не хватило бы духу произнести его. Он ни за что бы не признался, что решение повременить с публикацией родильного ролика было продиктовано какой-то странной жаждой в глубине его души — желанием сохранить неприкосновенность своей личной жизни. Желанием оставить что-то при себе, пусть хоть ненадолго.

— Скрытность противна Господу, Траффорд, — произнес Бейли спокойным тоном, в котором, однако, звучала угроза. — Только извращенцы делают что-то тайком.
— Я знаю, отец. Я просто подумал, что это никому неинтересно, — запинаясь, вымолвил Траффорд . — Вы же знаете, в нашем доме происходит столько всяких других событий. Вот, например, Галактика Звездопад из квартиры В-А спит с дядей своего мужа, но ее муж по прежнему от нее в восторге, так что теперь их трое и они транслируют это в живом эфире круглые сутки без выходных. Так зачем кому-то смотреть на ...
- Что-нибудь не в порядке? — перебил его исповедник, и на лице его вдруг появилось выражение искреннего участия. — Ребеночек родился калекой?
— Нет-нет!
— Роды были трудные? — продолжал священник. — Чантория порвалась ?
— Немножко, но ...
— Раз так, вы тем более должны делиться и эмотировать. Горе и боль — тоже Божьи творения и посланы нам, чтобы нас испытать. Гордитесь своей болью! Когда мы делимся своим горем с другими, мы учимся и растем, и наша связь с Господом крепнет.
— Да ... Да, отец, обязательно. Конечно. Простите меня, — ответил Траффорд.
— Вот и хорошо, — сказал исповедник, и на лицо его снова вернулась улыбка. — Передайте Чантории, что я в полном экстазе от нее и от маленькой Мармеладки. И на этот раз не забудьте!

Донельзя обрадованный тем, что ему удалось избежать публичного осуждения с кафедры, Траффорд подобострастно распрощался с Бейли и снова приготовился нырнуть в толпу горожан, жаждущих попасть на станцию метро. Перед ним была стена из блестящих, влажных от пота, полуголых, а то и вовсе голых задниц. 3aдниц выпирающих из шорт, задниц с застрявшими в них трусиками. Во всей толпе не было задницы, хотя бы часть которой не сверкала на виду, — ни огромной, ни маленькой, ни обвисшей, ни по-юному упругой. Задницы волосатые и натертые специальным кремом, веснушчатые ягодицы, глубокие ложбины. Швы от подтягиваний:, хирургические шрамы, оригинальные татуировки и следы любовных укусов. Гордые задницы. Задницы, преисполненные достоинства. Траффорд знал, что никогда в жизни ему не привыкнуть к бездумной демонстрации такого количества плоти. Но как ни старался он отвлечься, эти мелочи лезли ему на глаза. Ему очень хотелось, чтобы на людях вокруг было побольше одежды.

Дело было не в том, что он считал отталкивающей наготу как таковую. Просто внутренний голос под сказывал ему, что тело нужно обнажать с умением, не навязывая его другому, даже оставляя намек на тайну. Он не говорил об этом никогда и никому, отлично понимая, как неуютно и неприятно будет людям, если он вздумает заявить, что его коробит вид их неприкрытых ягодиц. Они осудят его на своих веб-страницах; они скажут, что его нежелание одобрить ту гордость, с которой они предъявляют окружающим свои тела, попросту кощунственно . Разве не все они созданы по Божьему образу и подобию? Значит, если кому-то не нравится, как выглядит другой человек, то ему не нравится, как выглядит Бог. Они рассерженно намекнут, что причины стыдиться каких бы то ни было частей человеческого тела есть лишь у тех, кто считает обезьян кровными родичами людей. Уже его собственный излишне скромный костюм представлял собой немалую опасность. Твердо решив не оголять свое тело ни на дюйм больше, чем требовали того жара и минимальные требования этикета, он всегда носил вместо майки футболку, а его шорты доставали чуть ли не до колен. По сравнению с прочей публикой на нем было так много ткани, что его нередко принимали за мусульманина и советовали убираться обратно в гетто.